Андрей Забияко: «Мы – единое человечество»

 Лауреат премии ДВО РАН имени выдающихся учёных Дальнего Востока России

Интервью с создателем «Петроглифов Амура»

Андрей Павлович ЗАБИЯКО

     Он начинал свой путь юным исследователем, а сегодня его имя известно в мире религиоведения и археологии. Андрей Павлович Забияко, заведующий кафедрой религиоведения и истории, заведующий лабораторией археологии и антропологии Амурского государственного университета, доктор философских наук, профессор, – автор фундаментальной монографии «Петроглифы Амура», за которую в 2025 году был удостоен премии ДВО РАН имени академика А.И. Крушанова. В интервью «Дальневосточному учёному» он рассказал о том, как тайга становится морем, а скалы – маяками в прошлое, о секретах чтения каменной летописи и о том, какое послание современный учёный отправил бы древним художникам.

Личное и человеческое

– Андрей Павлович, археология – это наука, требующая романтики полевых экспедиций и скрупулезной лабораторной точности. Что для вас стало главным в выборе этого пути? Было ли это детское увлечение поиском древностей или осознанный выбор в студенчестве?

– Всё начиналось с романтики полевых экспедиций. Первая экспедиция состоялась в возрасте шести лет. У меня был трёхколесный велосипед, мы жили почти на окраине города. В сумочку, которая крепилась сзади к седлу, я положил бутерброд и, поутру тронувшись, скоро выехал на автодорогу Благовещенск – Свободный. По ней, тогда пустынной, моё путешествие длилось километров пять мимо заболоченной поймы реки с одной стороны и леса – с другой. Город пропал из виду, передо мной открывались неизведанные горизонты. Но солнце уже перевалило за зенит, крутить педали по полугравийной дороге становилось всё труднее, а неизведанные горизонты немного озадачивали отдалённостью открытий. К вечеру я был дома без впечатляющих результатов, но с твёрдой уверенностью, что время и силы были потрачены не зря.

Андрей накануне первой экспедиции, 1967 год

Большую роль сыграл год жизни в 10-летнем возрасте в Москве. Каждую субботу и воскресенье я получал утром на руки по 20 копеек и пропадал до вечера в экспедициях по музеям, которые обошёл практически все. Во многих я увидел богатейшие археологические и этнографические коллекции и понял, зачем люди ездят за город, и что они там могут открыть. Позднее благодаря школьной секции спортивного туризма и ориентирования привились разные нужные навыки.

На первом курсе я конспектировал книгу А.П. Окладникова о петроглифах Нижнего Амура. Она увлекла меня, тем более что я с детства увлекался рисованием. Потом траектории научной работы складывались сложно, иногда далеко уходя от первоначальных замыслов. Но с начала 1990-х годов эти траектории вернулись к археологии и антропологии. Последние 25 лет у нас каждый год в разные сезоны проходит по несколько экспедиций, две-три обязательно по петроглифам, почти каждый год по наскальным изображениям Северо-Восточного Китая. Главное, видимо, в том, что удалось соединить детское увлечение с осознанной целью.

Китай. На памятнике Цюньли, 2014 год

– Если бы вы не стали археологом, кем бы вы видели себя в гуманитарной науке или вне её? Где бы ещё мог пригодиться ваш талант исследователя?

– Вообще говоря, я и сейчас не только археолог. Основной вектор моих научных исследований направлен на понимание древних культур, прежде всего ранних форм символического поведения – ранних форм религии и искусства, а также на изучение создававших их народов, их генезиса и миграций. Можно сказать, что мы изучаем становление символического поведения археологическими методами. К изучению этнокультурных контекстов раннего символизма и более поздних этапов мы привлекаем методы этнографии. Поэтому археологический профиль исследователя совмещается с этнографическим, антропологическим, что вообще часто встречается в нашей среде. В классификации наук это может называться этноархеологией.

– Работа с петроглифами требует особого терпения и даже философского склада ума. Удается ли вам, глядя на тысячелетние рисунки, мысленно вести диалог с их создателями?

– Хороший вопрос, ответ на который неразрывно связан с предыдущим ответом. Самое главное в работе с петроглифами – не трудности экспедиционного пути, а трудности понимания увиденного. А что мы видим? Мы видим графически оформленные образцы символического мышления. На этапе восприятия и интерпретации наскальных изображений мы не можем остаться в границах традиционных археологических и этнографических методов. Мы должны привлечь методы, теории когнитивных наук. Когнитивистика синтезирует подходы археологии, антропологии, психологии, философии и ряда других наук в особые исследовательские стратегии, где очень велика роль теоретических моделей описания и понимания объектов, в нашем случае – реликтов древнего символизма. Здесь моё участие уместно тем, что я доктор философских наук. Это помогает. Не всегда, конечно. Но диалог вести, наверное, получается. Конечно, между нами и древними людьми пролегают тысячелетия. Но человечество уже более двух миллионов лет представляет собой культурно-антропологическую целостность. Лежащие в её основе психофизиологические и когнитивные механизмы поведения являются константами, допускающими вариации проявлений, но стабильными в сущности. Поэтому археолог-палеолитчик, взяв в руки ашельское орудие, хорошо понимает, как его полтора миллиона лет назад изготовил Homo erectus, какие умственные операции и техники расщепления были использованы. Примерно так же дело обстоит с наскальными рисунками.

Хабаровский край. Сукпайская писаница, 2022 год

О премии и предмете исследования

– Андрей Павлович, вы стали лауреатом премии ДВО РАН имени выдающихся учёных Дальнего Востока России в 2025 году: вам присуждена премия ДВО РАН имени академика А.И. Крушанова за монографию «Петроглифы Амура» – это признание вашего вклада в изучение истории Дальнего Востока. Что значит для вас получить награду, носящую имя этого выдающегося учёного?

– Собственно, в вашем вопросе уже заложен ответ. Это свидетельство того, что отражённый в книге труд – мой личный и труд десятков людей, участвовавших в экспедициях, труд наших выдающихся предшественников – А.П. Окладникова и его сподвижников – важен для изучения истории Дальнего Востока.

– Монография «Петроглифы Амура» – это результат многолетней работы. Если представить, что ваш читатель никогда не видел эти рисунки и ничего о них не знает, как бы вы образно объяснили, почему их называют «каменной летописью» и почему её важно прочитать?

– Петроглифы – это символический язык человечества. Для понимания древней истории наших территорий они особенно значимы. Посмотрите на карту, посмотрите вокруг, когда мы покидаем населённые пункты. Вокруг нас огромные горно-таёжные ландшафты. Тайга велика и труднопроходима. Местность покрыта деревьями, кустарниками, травами – всё это сильно затрудняет установление мест проживания людей, обнаружение их стоянок или поселений. Тайга часто горит. Пожары уничтожают следы пребывания людей. Наши реки вздуваются наводнениями, разливы рек заносят буреломом и песком жилищные и могильные западины. Люди жили, приходили и уходили. Через несколько десятилетий что оставалось? Нередко, оглядываясь вокруг, кажется, что осталась только тайга. Она как море. Но в этом таёжном море есть острова и маяки – это скалы с петроглифами. Стойко пережив тысячелетия, они расскажут нам не только о древних идеях и образе мысли, но и об образе жизни создателей, более того – чётко укажут на локусы обитаемого пространства, границы освоенных людьми территорий и на многое другое, что, казалось бы, навсегда исчезло в глубинах тайги.

Раскопки на памятнике Калиновка, Верхний Амур, 2015 год

– Петроглифы часто сравнивают с «окном в прошлое». Что именно увидели и поняли вы благодаря этому окну такого, чего не знали историки до вас? В чём главная новизна вашего взгляда?

– Один из главных результатов – выявление общности петроглифических памятников на территории Восточного Забайкалья, Западного Приамурья, частично – бассейна Лены и памятников правобережья Амура, то есть Северо-Восточного Китая, Большого и Малого Хингана. Всего здесь находится более 120 памятников, вместе они образуют единую Амуро-Хинганскую провинцию наскальных изображений. Она отличается от Амуро-Уссурийской, Чукотской, Франко-Кантабрийской провинции и других региональных историко-территориальных групп. Такое масштабное районирование важно. Оно помогает понять, как на протяжении тысячелетий из самобытных региональных комплексов складывалось мировое петроглифическое полотно, причём не только в Евразии, но и глобально. Понять не только особенности историко-культурных ареалов северо-востока Евразии, но и то общее, что объединяет наши ареалы с другими, что, таким образом, определяет мировые закономерности исторического развития.

Нашим предшественникам сложно было охватывать такие географические пространства и объёмы научного знания из разных стран. Например, фактически невозможно было проводить полевые исследования в Китае. Сейчас для нас это обычная практика. Цифровизация результатов знания и глобальные коммуникации расширили и ускорили доступ к научным результатам. Сегодня днём мы в режиме открытого доступа узнаём, что утром опубликовали в ведущих журналах наши российские и зарубежные коллеги.

Далеко вперёд продвинулись общие знания об археологии Дальнего Востока, времени его заселения людьми на разных территориях, хронологии и динамики археологических культур. Мы более 15 лет проводили ежегодные раскопки под скалой с рисунками на памятнике Калиновка, получили достоверные знания о сопровождающих петроглифы археологических культурах, связали их с современными периодизациями и датировками. Применение совокупности таких знаний к изучению петроглифических памятников даёт возможность более строго и точно вписывать их в общий исторический контекст развития.

Это и многое другое открыло путь к новым результатам.

Китай. На памятнике Фэнлуншань, 2024 год

О пути и методе

– Цикл работ по петроглифам охватывает значительный период. Как менялись ваши методы исследования за это время? Приходят ли на помощь археологу современные физические, цифровые технологии (в том числе ИИ), или главным инструментом остается острый глаз, многолетний опыт и интуиция?

– Разумеется, без острого глаза, опыта и интуиции никогда не обойтись. Но за последние 25 лет мы пережили революцию в техническом оснащении исследования петроглифов. Взять хотя бы переход от аналогового фотографирования к цифровому. Этот переход не просто облегчил фиксацию изображений, он в огромной мере расширил возможности дальнейшей обработки отснятого материала. Стало меньше субъективизма в интерпретациях, мы дальше продвинулись в научной объективности трактовок.

– Какая самая большая трудность в работе с наскальными изображениями? Это борьба с природными факторами (вода, лишайники), разрушающими камень, или сложность интерпретации сюжетов?

– Конечно, последнее.

– Амур – река своенравная. Случались ли в ваших экспедициях запоминающиеся, курьёзные или экстремальные ситуации, связанные с труднодоступностью мест, где находятся петроглифы?

– Скорее, сложно представить обратное – когда в экспедиции нет экстремальных ситуаций. Поэтому они как-то стираются в памяти. Зато остаётся противоположное. К 2017 году мы несколько лет пытались добраться до памятника в Восточном Забайкалье, в бассейне Шилки, где уже 50 лет после доктора исторических наук Анатолия Ивановича Мазина никого из исследователей наскального искусства не было. Ни на лодках, ни пешком не могли проложить путь, к тому же не было точных координат. Вдруг в геологической партии, куда мы попали, начальник говорит, что точно знает это место, более того – у них там поблизости баня. Казалось, нет основания ему не доверять. Но всякое бывало… С чувством сомнения размещаемся на крыше выданного вездехода – летом там комфортнее всего, едем часа два спокойно километров 40 по марям, потом водитель закладывает крутой вираж к склону сопки и тормозит в шести метрах от скалы. Напротив – плоскости с рисунками. Это был шок.

Скала с рисунками в Восточном Забайкалье, в бассейне реки Шилки, 2017 год

О значении и будущем

– Ваши исследования помогают понять, как мыслили наши предки. Как вы считаете, меняется ли мировоззрение современного человека, когда он прикасается к таким древним артефактам? Что даёт изучение петроглифов нам сегодня, кроме чистого знания?

– Оказаться рядом со скалой с петроглифами – это как в машине времени перенестись в далёкое прошлое. Тысячелетия исчезли. Вы стоите на расстоянии вытянутой руки рядом с подлинным созданием наших далёких предков. Человек стоял именно на вашем месте. Только в ваших руках фотоаппарат, а в его – охра, краска, которой он готовится написать для вас послание. И главное, что важно прочитать в этом послании, – то, что человечество едино, что проходят тысячелетия, а мы по-прежнему понимаем и ценим друг друга, и что важно это взаимопонимание сохранить и передать в будущее.

– Востребованы ли ваши результаты за пределами научного мира – в туризме, в образовательных программах для школьников и студентов Амурской области?

– Да. Например, сейчас в школах вводится новый предмет – история родного края. В подготовленной в Амурской области учебной программе есть раздел про наскальные изображения и их исследователей. Это вселяет уверенность, что наскальные изображения будут лучше знать и сохранять, а дело их изучения будет привлекать новых энтузиастов.

– Какая новая загадка древней истории Приамурья вас сейчас занимает? Планируете ли новую экспедицию или обдумываете наработанный материал?

– Каждая новая книга не столько закрывает прежние проблемы, сколько открывает новые. Нам сейчас не вполне ясно, где проходит граница между амурскими и ленскими петроглифами и, соответственно, между связанными с ними огромными историко-культурными ареалами. После выхода книги уже было четыре экспедиции, три – в бассейне реки Лены, одна – в Китае. Следующая экспедиция состоится на Становой хребет. Мы знаем, что там есть скала с ранее неизвестными рисунками. Теперь надо до неё добраться. На основе прежнего и нового материала вместе с сотрудниками Олёкминского государственного природного заповедника – это на юге Якутии – готовим новую книгу.

Личное и философское

– Андрей Павлович, если бы у вас была возможность прямо сейчас отправить послание через века – тем самым древним художникам, как бы оно выглядело?

– Как рисунок в виде смайлика. Уверен, они бы поняли. Ведь мы – единое человечество.

***

Встреча с Андреем Павловичем Забияко – это редкая возможность прикоснуться к тайне, которая не имеет возраста. Его путь от шестилетнего путешественника на трёхколёсном велосипеде до признанного учёного, расшифровывающего язык древних людей, доказывает: настоящая наука держится не только на точности методов, но и на романтике открытий. И пока у нас есть такие исследователи, способные услышать голоса прошлого и перевести их на язык современности, каменная летопись Приамурья будет существовать, хранить и открывать свои секреты. А мы, благодаря их труду, можем с уверенностью повторить вслед за профессором А.П. Забияко: мы – единое человечество, связанное тысячелетиями общей истории и взаимопонимания.

Андрей Павлович на памятнике Фэйлуншань, Китай, 2024 год

Фото предоставлены Андреем ЗАБИЯКО

Разведка перед боем

Молодёжь в науке

Как аспирант из Приморья изучает «чуму» риса

Светлана Владимировна БЕЗМУТКО

     Пирикуляриоз риса называют «чумой». За один сезон этот гриб способен уничтожить до 70% урожая. Приморские рисоводы знают о нём не понаслышке. Одна из тех, кто изучает врага – Светлана Владимировна Безмутко – научный сотрудник лаборатории фитопатологии Дальневосточного НИИ защиты растений (ДВНИИЗР, филиал ФНЦ агробиотехнологий Дальнего Востока им. А.К. Чайки), аспирант и победитель конкурса на стипендию Президента РФ. Мы встретились с ней, чтобы поговорить о грибах, ДНК и том, зачем учёному знать популяционную структуру патогена.

«Меня сформировала тайга»

Уроженка Хабаровского края, Светлана получила высшее образование в Тихоокеанском государственном университете на факультете природопользования, окончила с отличием по специальности «эколог». Поворотным моментом стал переезд в село Камень-Рыболов и знакомство с ДВНИИЗР, где её увлекла прикладная фитопатология. Сегодня она совмещает руководство лабораторией с аспирантурой, находя баланс между административной и научной работой.

– Был ли у вас чёткий план при поступлении в аспирантуру, и что изменилось с опытом?

– План был – углубиться в фитопатологию. Он сохранился, но работа преподнесла сюрпризы: открылись новые направления и возможности для практики.

Чем живёт лаборатория

– Что сегодня в фокусе лаборатории фитопатологии Дальневосточного НИИ защиты растений? Какие культуры вы изучаете, какие методы используете?

– Мы изучаем грибковые заболевания ключевых культур региона. В фокусе исследований – рис и соя. В перспективе планируем включить кукурузу, чтобы глубже понять процессы в агроценозах.

В работе используем проверенные методы: визуальные учёты, микроскопию, фитопатологическую экспертизу. Мы ищем возможности для внедрения передовых технологий, при этом максимально эффективно применяем имеющиеся ресурсы и совершенствуем отработанные методики.

Получение чистой культуры Magnaporthe oryzae с соблюдением асептических условий 

«Чума» риса и её загадка

– Пирикуляриоз звучит угрожающе. А что это такое на самом деле? Почему рисоводы называют его «чумой»? И в чём тут главная научная загадка для биолога?

– Пирикуляриоз риса – опасное грибковое заболевание, вызываемое грибом Magnaporthe oryzae. Оно распространено во всех регионах выращивания риса и может уничтожить до 60–70 % урожая в годы массовых вспышек. Болезнь поражает все надземные части растения.

В Приморском крае условия способствуют развитию болезни: тёплая погода, высокая влажность, туманы и росы ускоряют распространение гриба. Раньше большие площади засевались одним сортом риса – это провоцировало массовые вспышки, из-за которых фермеры теряли значительную часть урожая. Поэтому пирикуляриоз прозвали «чумой».

Главная сложность – непрерывная «гонка вооружений» между рисом и патогеном: новые штаммы гриба появляются быстрее, чем выводятся устойчивые сорта. Поэтому борьба с пирикуляриозом требует постоянной работы селекционеров и фитопатологов.

– Вы изучаете популяционную структуру патогена. Объясните, пожалуйста, что это такое? И почему знание о ней позволяет не проиграть гонку вооружений с болезнью?

– Представьте: на полях живёт не один гриб, а целая армия его разновидностей, немного отличающихся друг от друга. Одни лучше переносят холод, другие умеют обходить защиту какого-то сорта, третьи устойчивы к определённым препаратам. Всё это вместе и есть популяционная структура гриба.

Изучая её, мы понимаем, сколько разновидностей (штаммов) встречается в регионе, каковы их «суперспособности» (например, как они обходят защиту растений), где именно они живут – в одном районе или по всему краю, меняются ли они со временем и появляются ли новые, ещё более опасные. Это нужно, чтобы не воевать с болезнью наугад.

Изучение популяционной структуры – это разведка перед боем. Мы узнаём силы и тактику противника, чтобы опередить его и выиграть «гонку вооружений».

Полевые испытания фунгицидов для защиты сои от комплекса грибных заболеваний

– Что вы ищете в ДНК гриба с помощью ПЦР-анализа? Отличается ли наш патоген от азиатского?

– Ежегодно мы мониторим рисосеющие районы Приморья: выявляем очаги поражения пирикуляриозом, выделяем патоген из поражённых растений в чистую культуру, получаем изоляты – они пополняют нашу коллекцию, которая ведётся с 2006 года.

С 2015 года я исследую эти изоляты: они различаются по морфолого-культуральным характеристикам. С помощью ПЦР-анализа изучаю их генетическую структуру – выявляю сходства и различия.

Основные трудности в работе обусловлены несколькими факторами: коротким вегетационным периодом, который ограничивает время для наблюдений; сложностями культивирования изолятов в лабораторных условиях и быстрой эволюцией патогена: новые штаммы появляются раньше, чем их характеризуют.

Экспедиция в рисосеющие районы Приморья 

– Как менялись ваши цели за время исследований?

– Цели и задачи неоднократно корректировались: по мере накопления данных и получения новых результатов одни направления теряли актуальность, возникали другие, ранее не очевидные исследовательские векторы. Это естественный процесс научного поиска – он позволяет фокусироваться на наиболее значимых и уникальных задачах.

Что дальше? Практика и внедрения

– Предположим, вы полностью описали популяционную структуру дальневосточного пирикуляриоза. Кто воспользуется результатами? Есть ли уже первые «внедрения»?

– Полное описание популяционной структуры дальневосточного пирикуляриоза станет важной вехой в наших исследованиях. Полученные данные о генетической структуре и биоразнообразии изолятов Magnaporthe oryzae помогут селекционерам выводить устойчивые сорта риса. Генетическая база профилей патогена позволит службе защиты растений точнее прогнозировать эпифитотии, оптимизировать применение фунгицидов и разрабатывать региональные регламенты – это снизит ущерб от болезни и затраты на обработки.

Кроме того, апробированная методика ISSR-анализа пригодится для мониторинга других фитопатогенов, а собранные материалы исследования могут быть интегрированы в учебные курсы для студентов-агрономов и фитопатологов.

На текущий момент полноценных внедрений результатов ещё нет, однако мы активно работаем над их практической реализацией.

Оценка степени поражения растений риса возбудителем пирикуляриоза в вегетационных условиях

О победе в конкурсе

– Светлана Владимировна, вы – аспирант первого года, но уже победили в конкурсе на стипендию Президента среди шести тысяч участников. Что, на ваш взгляд, сыграло решающую роль – тема, методы, личная настойчивость, поддержка руководителя? Как вообще узнали о победе?

– Победа в конкурсе стала для меня знаковым событием – искренне благодарна за высокую оценку моих исследований, над которыми я работала не один год. Успех обусловлен несколькими факторами.

Во-первых, тема исследования актуальна и соответствует приоритетным направлениям развития науки на государственном уровне: работа над защитой риса от пирикуляриоза важна как для нашего региона, так и для страны в целом.

Во-вторых, неоценимую поддержку оказал мой научный руководитель – доктор биологических наук Наталия Валериевна Мацишина. Её профессионализм и вера в мои силы стали надёжной опорой: Наталия Валериевна не просто курирует исследование, но и щедро делится знаниями. Узнав от неё о победе, я испытала радость и волнение – это подтвердило правильность выбранного пути и вдохновило на дальнейшую работу с большим энтузиазмом.

Мечты и советы

– Вопрос-мечта: если бы вы могли заказать любой прибор, командировку или эксперимент без ограничений – что бы выбрали? И что посоветуете студентам, сомневающимся идти в аспирантуру на Дальнем Востоке?

– Я бы создала современную лабораторию молекулярной диагностики фитопатогенов. Это позволило бы приобрести высокоточное оборудование, организовать полевую лабораторию, сформировать банк данных по патогенам региона, разработать новые методики диагностики.

Студентам, которые сомневаются, идти ли в аспирантуру, скажу: не бойтесь вызовов. На Дальнем Востоке уникальные объекты для исследований и широкие возможности для прикладной работы. Ищите наставников среди опытных специалистов. Будьте готовы работать на стыке направлений – это расширит профессиональный кругозор.

Аспирантура в регионе – шанс внести реальный вклад в развитие сельского хозяйства и реализовать свой научный потенциал.

Гонка вооружений с грибом не заканчивается, но те, кто изучает патоген, всегда на шаг впереди. Светлана Безмутко – из таких: её полевые сборы и расшифровка ДНК лягут в основу устойчивых сортов. Её путь – доказательство того, что на Дальнем Востоке молодой исследователь может получить признание и делать науку, которая нужна здесь и сейчас.

Фото из архива Светланы БЕЗМУТКО

Молодёжь в науке

Ленинградская история: две судьбы, одна память

 К 85-летию блокады Ленинграда во время Великой Отечественной войны

В этом году исполнилось 85 лет с начала фашистской блокады Ленинграда во время Великой Отечественной войны. 27 января 1944 года город, 872 дня живший в кольце врага, наконец, вздохнул свободно. Для миллионов людей эта дата – не просто страница учебника, а живая связь с прошлым, с родными, которые выстояли и сохранили человеческое достоинство в нечеловеческих условиях.

К этой дате главный научный сотрудник Федерального научного центра биоразнообразия наземной биоты Восточной Азии ДВО РАН, доктор биологических наук, профессор ДВО РАН Шамиль Раисович Абдуллин подготовил для нашей газеты материал, который трудно назвать обычной публикацией. Это не сухая хроника и не отстранённое исследование. Это семейная память, записанная бережно и точно. Шамиль Раисович рассказывает о двух своих бабушках – Ракие Шакировне Галеевой и Хание Салиховне Ибатуллиной. Обе они, совсем ещё молодые, прошли через ленинградскую блокаду, но каждая – своим путём. Одна – студентка института инженеров железнодорожного транспорта, чьи занятия прерывались артобстрелами, а эвакуация растянулась на месяц и едва не стала последней дорогой. Другая – семнадцатилетняя девушка из татарской деревни, мобилизованная на торфоразработки и ремонт легендарной «Дороги Победы», которую сами строители называли «коридором смерти».

Эти две истории – части одной большой трагедии, но они же – свидетельство невероятной стойкости людей, для которых долг, труд и жизнь были неразделимы. Предлагаем нашим читателям познакомиться с воспоминаниями Шамиля Раисовича Абдуллина. Они написаны без пафоса, но с глубоким уважением к тем, кто, несмотря на голод, холод и постоянную угрозу смерти, сумел выжить и сохранить себя для будущих поколений.

***

Блокада Ленинграда – это тяжёлая страница Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Она началась 8 сентября 1941 года и продлилась 872 дня. Только 27 января 1944 года город был полностью освобождён. За годы блокады погибло, по разным данным, от 600 тысяч до 1,5 миллиона человек, при этом только около 10% из них – от бомбёжек и артобстрелов, остальные умерли от голода, холода и болезней. 20 октября 2022 года Санкт-Петербургский городской суд признал блокаду Ленинграда войсками нацистской Германии и их пособниками в 1941–1944 годах военным преступлением, преступлением против человечности и геноцидом национальных и этнических групп народов Советского Союза.

Так получилось, что жизнь двух моих бабушек (со стороны отца и со стороны матери) оказалась связана с блокадой Ленинграда. Они не участвовали в сражениях, но сам город и его окрестности тоже были фронтом, иногда не менее, а может быть и более тяжёлым.

 Ракия Шакировна ГАЛЕЕВА, 1930-е годы

     Ракия Шакировна Галеева, бабушка со стороны отца, родилась в феврале 1920 года в деревне Карамалы-Валитово (ныне Гафурово Туймазинского района) на западе Башкирии. Она была старшим ребёнком в большой семье (кроме неё было ещё шестеро детей). Время было тяжёлое и сложное, приходилось много работать. В конце 20-х годов семья переехала в город Мурманск. В 1939 году она с отличием окончила полный курс средней школы № 10 г. Мурманска. При этом в старших классах, чтобы помочь семье, параллельно работала учительницей в школе ликбеза. В 1939 году Р.Ш. Галеева поступила в Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта (ЛИИЖТ) на вагонный факультет.

Слева Ракия Шакировна ГАЛЕЕВА, 1937 год

     В первый же день после нападения Германии на СССР в Ленинграде и Ленинградской области, как и во многих других регионах страны, было объявлено военное положение. В ЛИИЖТе был создан штаб оборонных работ, строительство оборонительных сооружений велось в районе станций Молосковицы, Кингисеппа, Белоострова, больницы им. Фореля, Невской Дубровки. Сооружались блиндажи, доты, землянки, отрывались окопы полного профиля. Работа велась в зоне действий вражеской авиации и артиллерийских обстрелов. Более двух тысяч человек принимали активное участие в сооружении оборонительных рубежей вокруг города. Участвовала в них и бабушка.

На город стремительно наступали войска группы армий «Север». 29 августа последняя железнодорожная ветка, связывавшая Ленинград со страной, была перерезана. 4 сентября начался первый артиллерийский обстрел города. 8 сентября немецкие войска взяли Шлиссельбург, полностью отрезав Ленинград с суши – началась блокада. В этот же день и 10 сентября немецкая авиация совершила массированный налёт на Бадаевские продовольственные склады, уничтожив тысячи тонн продовольствия.

Несмотря на всё это, 14 сентября в вузах города начался учебный год. Учёба в сентябре-декабре 1941 года проходила в обстановке ежедневных артиллерийских обстрелов и воздушных бомбардировок. На территорию института до февраля 1942 года упало 36 артиллерийских снарядов, одна фугасная и около тысячи зажигательных бомб. Противовоздушную защиту зданий ЛИИЖТа обеспечивала команда ПВО. Продолжительность учёбы в институте была сокращена с пяти лет до трёх лет трёх месяцев, за счёт увеличения недельной загрузки студентов. При этом студенты дополнительно обучались методам скоростного строительства, ремонта и восстановления железнодорожных сооружений, использованию местных стройматериалов, знакомились с новыми методами работы на железнодорожном транспорте, овладевали военно-транспортными дисциплинами. Их повседневная жизнь складывалась из семи часов ежедневных лекций и семинаров, из занятий по военной подготовке, регулярных дежурств в командах МПВО, участия в воскресниках, дежурствах в госпиталях. Многие студенты совмещали учёбу с работой на производстве, кроме того, они участвовали в сборе тёплых вещей для бойцов Ленинградского фронта, посуды и книг для госпиталей города, денежных средств в фонд обороны города.

Самыми трудными как для города в целом, так и для институтского коллектива были зимние месяцы конца 1941 и начала 1942 года. К систематическим обстрелам и ожесточённым бомбардировкам прибавились холод и голод. Нормы выдачи продовольствия снижались. Прекратилось систематическое отопление зданий. Вышел из строя водопровод. С декабря 1941 года полностью прекратилась подача электроэнергии. В результате артиллерийских обстрелов и воздушных налётов аудитории выходили из строя, а для их восстановления не было сил и средств. Студенты и преподаватели голодали, появились случаи заболевания дистрофией.

К середине декабря 1941 года занятия в институте фактически прекратились. Не было тепла, света, стекла в зданиях были выбиты. Многие студенты, сотрудники и преподаватели института погибли от голода. Их трупы выносили и складывали во дворе. 20 января 1942 года по указанию городского руководства в институте был организован районный больничный стационар на 80 коек с трёхразовым улучшенным питанием для больных и совершенно ослабевших людей. В стационаре было установлено трёхразовое питание, выдавалось чистое бельё, помещение отапливалось. Было спасено немало сотрудников и студентов. Но многие из них уже не могли выходить из своих жилищ, потеряв силы от истощения.

Однако в конце декабря 1941 года – начале января 1942 года в институте прошла зимняя экзаменационная сессия. Не прекращалась и научная жизнь. Учёный совет собирался для рассмотрения результатов научных исследований, хода работ по оказанию помощи фронту и для защиты диссертаций. Всего в течение 1941/42 учебного года были защищены четыре докторские и восемь кандидатских диссертаций.

В январе 1942 года в связи с началом работы Дороги жизни было принято правительственное постановление об эвакуации из Ленинграда 38 вузов, включая ЛИИЖТ. Р.Ш. Галеева была эвакуирована из г. Ленинграда 13 февраля 1942 года вместе с институтом. Они выехали поездом с Финляндского вокзала при артиллерийском обстреле, ехали до станции Борисова Грива, где ожидали несколько часов, и далее ночью по Дороге жизни на автомашинах через Ладожское озеро до станции Жихарево, затем отправились поездом до Новосибирска. В пути они находились почти целый месяц, десятки истощенных людей не выдержали долгого пути. Поезд с эвакуированными проезжал через станцию Туймазы, где в это время жила её семья. По просьбе бабушки её оставили у родных. Бабушке в определённом смысле «повезло» – в дороге она сильно простудила горло и практически не могла есть. Это спасло её от переедания и возможной смерти. Мать отпаивала её горячим молоком.

Бабушка никогда не любила рассказывать о блокаде, и её можно понять. Всю дальнейшую жизнь она проработала редактором районных газет, а также на партийной работе. Награждена различными наградами, в том числе медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» и знаком «Жителю блокадного Ленинграда». Умерла в августе 1998 года.

***

Хания Салиховна ИБАТУЛЛИНА, 1944 год

     Хания Салиховна Ибатуллина (Габдуллина), бабушка со стороны матери, родилась в мае 1926 года в деревне Кендектамак (ныне Туймазинского района) на западе Башкирии. С детства познала нелёгкий крестьянский труд. С началом Великой Отечественной войны много трудилась в колхозе. Мужчин не хватало, со стариками и девушками она участвовала в перевозке леса на телегах.

18 января 1943 года была прорвана блокада Ленинграда. Пробитый вдоль берега коридор шириной 8–11 километров восстановил сухопутную связь Ленинграда со страной. За семнадцать суток по берегу были проложены автомобильная и железная дороги. Временную железную дорогу назвали «Дорогой Победы». Но полностью освободить город от осады не удалось. «Дорога Победы», которую часто называли «коридором смерти» за то, что на некоторых участках она проходила в трёх-четырёх километрах от немецких артиллерийских позиций и подвергалась постоянному обстрелу и бомбежкам, начиналась от станции Поляны между станциями Жихарево и Назия и заканчивалась в Шлиссельбурге рядом с Ленинградом. Эта временная железнодорожная линия служила более эффективной заменой Дороги жизни, проходившей по Ладожскому озеру, для доставки грузов в осаждённый город.

В марте 1943 года согласно постановлению ГКО Совнарком Башкирской АССР постановил мобилизовать из нескольких районов республики для работы на торфопредприятиях Наркомата электростанций в Ленинградской области 500 человек колхозников сроком на семь месяцев. В возрасте 17 лет была мобилизована и моя бабушка. В начале апреля они по железной дороге выехали на работу. Добирались до станции Жихарево, где располагалось управление торфопредприятия «Назия», почти месяц. Оттуда её распределили в Рабочий посёлок № 2, в семи километрах от станции. Вместе с другими девушками и женщинами они строили и чинили после налётов и обстрелов узкоколейку, ведущую к торфоразработкам. Затем Ханию перевели на ремонт основной железной дороги – «Дороги Победы». Их очень часто бомбили, обстреливали, фактически это был фронт. Было голодно – в день выдавали 300 граммов сухарей, немного кормили в столовой, летом девушки собирали ягоды, грибы, осенью в поле выкапывали оставшуюся гнилую картошку. Вместо семи месяцев бабушка пробыла там до сентября 1944 года. Ленинград был уже полностью освобождён от блокады, враг отброшен.

В 1946 году бабушка с мамой и братишкой переехала в город Туймазы (БАССР), где прожила всю оставшуюся жизнь. Только в 1995 году она была награждена медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Умерла в ноябре 2007 года.

***

Я до сих пор поражаюсь тому, что они выстояли, не погибли, прожили долгую жизнь, вырастили и воспитали детей и внуков. И нередко память об их подвиге и отваге помогает мне в жизни.

Шамиль АБДУЛЛИН,

главный научный сотрудник Федерального научного центра биоразнообразия наземной биоты Восточной Азии ДВО РАН, доктор биологических наук, профессор ДВО РАН

Фото из личного архива автора

Демографическая пирамида Дальнего Востока

Мнение специалиста

Что видят учёные, чего не замечают стратеги?

Владивосток. Фото Александра КУЛИКОВА

     В феврале 2026 года правительство России утвердило новую Стратегию демографической политики Дальнего Востока до 2030 года и на перспективу до 2036 года. Цель сформулирована чётко: сохранить численность населения на уровне 2023 года – 7,866 млн человек. Но можно ли назвать стратегией «бег на месте», когда макрорегион за три десятилетия потерял четверть жителей? Мы попросили прокомментировать документ российского экономиста и демографа, общественного деятеля Юрия Алексеевича Авдеева, ведущего научного сотрудника Тихоокеанского института географии ДВО РАН, кандидата экономических наук.

Юрий Алексеевич АВДЕЕВ 

– Юрий Алексеевич, начнём с главного: почему вы называете новую Стратегию не стратегией, а тактической задачей?

– Потому что стратегия в демографии должна охватывать минимум три поколения – 75–100 лет. Именно на такой глубине работает демографическая пирамида: слева мужчины, справа женщины, возрастные когорты от 0 до 100 лет пятилетними интервалами. Пирамида позволяет с высокой достоверностью прогнозировать, сколько детей родят нынешние дети, когда войдут в фертильный возраст. А что предлагают авторы документа? Сосредоточиться на двух нижних этажах пирамиды – от 0 до 9 лет. Это не демографическое планирование, это бухгалтерский учёт выживших.

– Но ведь в Стратегии заявлено, что к 2030 году нужно достичь нулевого естественного баланса, а к 2036 – естественного прироста. Разве это не амбициозно?

– Давайте расшифруем. «Нулевой баланс» означает, что число родившихся равно числу умерших. «Естественный прирост» – это когда первых больше. Но финальная цифра – 7,866 млн человек и в 2030, и в 2036 году. То есть никакого прироста нет. Это сохранение населения на уровне 2023 года. И это при том, что предыдущая стратегия (до 2024 года) должна была дать плюс 300 тысяч, а дала минус 460 тысяч. Кто ответил? Авторы документа, видимо, считают, что остановить падение – уже успех.

– Но в документе есть и инерционный сценарий: без мер численность упала бы до 7,475 млн к 2036. Значит, разница в 391 тысячу – это достижение?

– Достижение, если мы играем в игру «как не упасть ещё ниже». Но задача России и Дальнего Востока – не тормозить падение, а расти. Вспомните расчёты Д.И. Менделеева: по итогам переписи 1897 года он предсказывал России к 2000 году 560 млн человек. П.А. Столыпин говорил о двух миллиардах. В.В. Путин ориентирует на 500 млн. Ни один из этих ориентиров не выполним при логике «сохранить то, что есть». Плотность населения на Дальнем Востоке – чуть более одного человека на квадратный километр. В Японии – 300, в Южной Корее – почти 500. У них проблема перенаселения, у нас – пустующей земли. И мы упорно копируем их демографическую политику.

– Хорошо, а что не так с инструментами? Государство за последние годы направило на демографию триллионы рублей. Почему нет результата?

– Потому что главным выгодоприобретателем этих вложений стал не человек, а капитал. На 2018–2024 годы было выделено 3,4 трлн рублей – на жильё, инфраструктуру, пособия. В итоге выросла цена квадратного метра, ипотека стала ещё тяжелее, тарифы ЖКХ «съели» прибавки. Кто строит «человейники», где невозможно растить троих детей? Девелоперы. Кто выдаёт ипотеку? Банки. Их цель – прибыль, а не демография. В Совете по демографии при президенте сидят люди, представляющие именно эти структуры. Они гарантируют, что альтернативный вариант не пройдёт.

– Юрий Алексеевич, какой мог бы быть альтернативный вариант, по вашему мнению?

– Давайте начнём с главного: цель государства – абсолютный рост населения. Сформулировать её как 500 млн к 2100 году. И, исходя из этого, менять всё. Первое – признать домашний труд матери общественно полезным, оплачиваемым государством, с зачётом в стаж и пенсию. Женщина, которая растит троих и более детей, работает не меньше, чем на заводе. Но сегодня её труд никак не учитывается в ВВП, а пособия унижают достоинство. Нужно, чтобы государство стало равным соинвестором в проекте «ребёнок».

– Самый больной вопрос для молодых семей – жильё. Как решать эту проблему?

– Создать фонд социального жилья при субъектах федерации. Выдавать ключи вместе со свидетельством о браке. Плата за жильё снижается с рождением каждого ребёнка: первый – минус 10%, второй – минус 15% и так далее. При пятом ребёнке долг обнуляется, жильё становится собственностью. Для семей, уже имеющих пятерых, – бесплатно. Это не благотворительность, а государственная инвестиция в население. И это заставит глав регионов реально отвечать за демографию, а не отписываться отчётами.

– Где же взять средства на такие программы?

– Деньги есть – 16 трлн рублей заложено на 2025–2030 годы. Вопрос, на что они тратятся. Сегодня львиная доля уходит на латание дыр. Вместо этого нужно менять структуру экономики: уходить от сырьевой зависимости, развивать высокотехнологичные производства с высокой добавленной стоимостью. Тогда глава многодетной семьи сможет зарабатывать достойно, без «пособий». И строить не «человейники», а дома на земле. Половина жилья в стране уже строится как индивидуальное жилищное строительство – люди хотят на землю. Государство должно это поддержать генпланами на десятилетия, а не мастер-планами девелоперов.

– Мы теряем население ещё и потому, что уезжают молодые. Какой должна быть миграция?

– Миграция – это не только «затыкание дыр» на стройках. Нам нужно за 10–15 лет привлечь не менее 10 миллионов соотечественников из ближнего зарубежья. Не гастарбайтеров, а людей с русским языком и культурой, которые готовы рожать детей здесь. Для этого пересмотреть программу переселения, сделать её по-настоящему работающей. И начинать надо с Дальнего Востока – самой репрезентативной территории: огромная земля, минимальная плотность, потеря четверти населения за 35 лет. Если мы сможем переломить ситуацию здесь – получим модель для всей страны.

– Но ваши предложения потребуют смены самой модели отношений между государством, бизнесом и человеком. Это реально?

– Реальнее, чем продолжать делать то же самое и надеяться на другой результат. Демографическая катастрофа – это не когда падает график, а когда исчезает горизонт планирования для следующих поколений. Нынешняя Стратегия – это удержание уходящего поезда. Нам нужен не тормоз, а новый локомотив.

Может ли стратегия «сохранения численности» стать основой для демографического роста? Наш собеседник уверен: нет. Её итог предсказуем – медленное исчезновение макрорегиона. Альтернатива требует другого уровня целей – 500 млн по стране, 25–30 млн на Дальнем Востоке, другого статуса материнского труда, другого жилищного механизма и другой роли государства как главного инвестора в человека. Утопия? Возможно. Но утопия, которая хотя бы предлагает выход. В отличие от документа, где «опережающее развитие» заканчивается на той же цифре, с которой началось.

     Фото Леонида МАКОГИНА