пятница, 11 мая 2012 г.

Война и я. Воспоминания В.Г. Добржанского



Виталий Георгиевич Добржанский
Начало войны: день солнце играю в ручейке во дворе Пушкинской 52 (вчера был дождь), двор совершенно пуст и тишина необыкновенная, даже на улице. Вдруг мама из окна как-то особенно зовет домой голосом, какого никогда не бывало; и не хочется идти и чувствую – нельзя не пойти. Дома бабушка, Нина Викторовна Козлова, говорит с мамой спокойным голосом о Войне, чувствую в комнате какое-то чувство страха.

Бабушка знала, что такое война, она была на войне в 1916 году. сестрой милосердия при железнодорожном госпитале (есть фото с датой), затем была гражданская, а потом – интервенция во Владивостоке. Японцы, американцы, чехи. Потом приход красных. Вообще о войне она никогда не говорила, знаю только, что она прошла курсы переводчиков с японского языка и, вероятно, была переводчиком при допросах японских военнопленных. Основная профессия – зубной врач в городской зубоврачебной поликлинике (угол Пушкинской и Алексеевской – ныне Виталия Баневура), основанной ее мужем моим дедом Козловым Павлом Антоновичем.

С началом войны сразу увеличилась длительность рабочего дня, мама Козлова Галина Павловна и бабушка дома бывали очень редко и меня устроили в детский садик на улице Шеффера (ныне Дальзаводская).

Садик помню плохо. Помню, как один раз в садике нам дали по стакану тюри из молока и черного хлеба. По моему воспоминанию, в то время я никогда еще ничего более вкусного не ел. И один раз гречневую кашу с молоком.

И еще, примерно в феврале 1942 года к нам в садик привели девочку из Ленинграда. Мне тогда было четыре с половиной. года. У нее личико было серое, худое, а глаза глядели сквозь тебя и вовнутрь себя. Ни улыбки, ни ответа, полная отстраненность. Это очень тяжело было ощущать даже для такого маленького мальчишки, как я. И это не уходит до сих пор.

Детей водили в кукольный театр, расположенный около Главпочтамта, иногда представления проходили в Доме пионера и, мне кажется, в кинотеатре Приморье в подвале. Сейчас я не помню точное название, возможно, это был АРС.

В 4-летнюю школу №64 поступил семи лет в 1944 году. Помню, что в школе в 1 классе говорили о войне много, но до нас это не доходило. Конечно, каждый мальчишка гордился своим папой и тем, что он воюет. Каждое утро в классе на первом уроке пели Гимн СССР, и это нам нравилось.

Также нас «просили», чтобы мы относили домой облигации государственного займа, и родители должны были оплатить их. Обычно это составляло месячную зарплату семьи.

Еды хватало, но было мало сахара, изредка соли, вместо мяса, в основном, была рыба. Ее было много и разной: свежая корюшка (сами ловили в бухте Золотой Рог, в Амурском Заливе, но деликатес – на островах Русском, Попова), камбала, навага, красноперка, красная рыба, крабы. Крабов ловили на бухте Шамора и в заливе Петра Великого в изобилии. Крабы продавались в Дальзаводской столовой по 3 рубля живыми, и по 5 рублей – сваренный тут же в пароварке. В мои 6-7 лет я его донести до дома не мог. От крабов была небольшая аллергия. На всех окнах и дверях со стороны улицы свисали веревочки с вяленой мойвой и корюшкой. Ее можно было брать детям без спроса, но вежливость требовала разрешения. Суп и котлеты из мойвы были черные как тушь, но есть с картошкой было можно. Картошку сажали на склоне сопки в черте города, и даже во дворе у нас была маленькая грядка.

Постоянно было включено проводное радио (в виде черной тарелки с бумажным диффузором) и вечером после работы, когда все слушали последние известия, я должен был молчать. Город был полон военными в черной флотской одежде, зеленые мундиры сухопутных войск встречались редко. По городу все время ходили наряды из трех краснофлотцев и огдного офицера, все при оружии. Следили, прежде всего, за военными: их поведением, формой одежды, опрятностью, наличием документов. На гражданских – не обращали особого внимания, но за хулиганство наказывали.

В середине войны, в 1942-43 годах, появились на улицах американские автомашины – студебеккеры, шевроле и доджи, которые вызывали у нас, мальчишек, восхищение, хотя и отечественную полуторку мы тоже уважали. Были машины, работавшие на паро-газе с двумя печками – газогенераторами около кабины и с топливом из дров или обломков от заборов.

Я не помню когда началось затемнение окон, но, мне кажется, к концу войны, когда «зашевелилась» Япония. Конечно, я этого не понимал, но разговоры шли именно о Японии. Я с бабушкой ходил по улицам (точнее, она со мной) и высматривали светящиеся окна. Я стрелял по ним из рогатки, но толку с меня было мало – то промахнусь, то не долетит. Разбить стекло – это считалось не хорошо. Потом делал из жести от консервных банок свистки, но в них мог свистеть только я.

Помню гудки заводов. Они гудели в 6, 7, 7.30 и 8 часов утра. После 8 часов опоздавших ждало строгое наказание, какое – не знаю. Говорили, что этих людей отправляли в лагеря, но из наших семейных знакомых я не слышал, ни о ком, кто бы был посажен. Работали, по моему ощущению, с 8 часов утра до 8 вечера, и только после войны перешли на работу до 6 вечера. Но могу ошибаться.

К концу войны стали поступать американские продукты: колбасный фарш в прямоугольных банках, лярд, – жир, вытопленный из сала, и маргарин. Маргарин есть было невозможно из-за привкуса, и только с голоду его можно было есть. Лучшим был лярд, им замазывали дырочки в хлебе и ели с солью, но как пирожное. Правда, тогда пирожных я еще не знал. Да и с хлебом были проблемы. Стоять за ним нужно было часов с 6-ти утра и где-то около 12 часов можно было достояться. Главное – не потерять карточки. Хлеб давали в дальзаводской столовой, что около въезда в Дальзавод, и в хлебном магазине на углу Ленинской и Мальцевской. Стоишь, а слюни текут, а все вокруг все молчаливые, серые. Это помню хорошо. А когда подойдешь почти к «продавщихе», то заглядишься на ее работу – как она кромсает буханки маятниковым ножом и какие из-под него выходят замечательные довески! Довесок, если он был небольшим, был моей добычей, и его можно было съесть прямо на улице. А потом идешь и обгрызаешь уголки у буханки, но чтобы было не очень заметно.

Однажды шел я из «хлебного» днем и торопился расправиться с довеском. Навстречу шел молодой красивый офицер, даже я понял, что он красивый. И он мне говорит: «Мальчик, как тебе не стыдно есть на улице, надо есть дома или в помещении».

Я вежливо на него посмотрел, но про себя возмутился: что он, дурак, не понимает, что дома это будет уже не мой довесок. Но это замечание осталось на всю жизнь.

Через некоторое время начались салюты в честь освобожденных городов. Особой радости у людей не помню, но стало немного легче на душе у мамы и бабушки.

В 1944 году я первый раз услышал пушечный выстрел где-то рядом с домом. От неожиданности чуть не спрятался под столом. Только тогда представилось, что чувствовали дети вблизи линии фронта. До сих пор не знаю, что и где стреляло, но это был не взрыв.

Отчим, Анатолий Иванович Садовский, однажды взял меня к себе на корабль – крейсер «Калинин». Это было какое-то сказочное приключение! Самое сильное впечатление на борту на меня произвели башенные пушки и ручной медведь. Поэтому я поступил в ДВПИ на кораблестроительный факультет.

После окончания войны с Германией заговорили о войне с Японией. Если до этого военные моряки «стояли на готовности», то сейчас женщины стали сильнее бояться за их жизнь. Это чувствовалось и в моей семье.

В июле 1945 года во всех удобных дворах улицы Пушкинской, от остановки Дальзавод до Мальцевской, стояли крытые машины с солдатами. В нашем дворе стоял студебекер и еще какая-то машина. Под тентом было около десяти человек; они были приветливые, возились с мальчишками. Хозяйки их кормили, чем могли, приглашали в гости. У нас спало несколько человек.

В город приходили все новые войска. Мы стали бояться отходить далеко от дома. Было много разговоров о фронтовиках и, особенно, о «рокоссовцах».

В конце июля или начале августа все машины и солдаты исчезли и больше не появлялись. Мы узнали о войне с Японией. Вскоре появились пленные японцы. Они работали на строительстве и ремонте дорог. Например, на перекрестке улиц Пушкинская и Мальцевская, на доме номер 125 по улице Ленинской. В октябре по Пушкинской улице трое суток шли танки, вероятно, Т34, шли и днем и ночью от Мальцевской в сторону вокзала. Я в эти дни не отходил от окна и смотрел на шествие танков как завороженный.

Потом вернулись бойцы, воевавшие в Порт-Артуре и в Китае. Появились трофеи, из которых мы осваивали японские мечи и военные доспехи из бамбука, вероятно, это были коллекционные изделия.

Моя жена, Галина Михайловна Крылова, столкнулась с войной в Харькове в самом ее начале. Ей было 5 лет. Помнит, что на следующий день после взятия Харькова на столбах, сколько видел глаз, висели казненные мужчины и молодые парни. Потом они уехали в городок Шполу, где жили у бабушки и дедушки. Помнит, что грабили, в основном, румыны и венгры, хотя и немцы не брезговали. Помнит зверства полицаев и бендеровцев, особенно после освобождения Шполы. В лес ходить было очень опасно, бендеровцы вешали всех русских. Помнит, как бежали немцы в исподнем при обстреле «Катюш» во время наступления наших войск. Говорит, что немецкие солдаты обходились с жителями лучше, чем румыны, венгры и свои полицаи. Но самыми страшными были отряды СС с собаками. Их боялись и сами немцы. Есть было практически нечего, очистки картофеля это было лучшее. Да еще и тыква вместо сахара и буряки (сахарная свекла). Особенно страдали без соли…

Виталий Георгиевич и Галина Михайловна Добржанские

Вот о чем хотелось рассказать... Волею судьбы мы, родившись в суровое время, оказались в сравнительно хорошем месте, выжили и на всю жизнь сохранили в своем сердце воспоминания тех нелегких лет.

Виталий ДОБРЖАНСКИЙ, доктор технических наук, профессор, Институт химии ДВО РАН

Комментариев нет:

Отправить комментарий